|
Возрождение или упадок?
(Статья опубликована: «Punch», 1958, 9 июля.)
Неужели вы не видите, — сказал наш ректор, — что на Западе очень
сильно растет интерес к религии? На это нелегко ответить. «Очень
сильно» — пустые слова без статистики, а у меня нет cтатистических
данных. Кроме того, мне кажется, ректор неправильно ставит вопрос.
Когда почти все верили, «интереса к религии» быть не могло. Те, кто
верит в богов, поклоняются им, и только сторонний свидетель называет
это религией. Менады стремились к Дионису, а не к Религии.
Mutatis mutandis class=Hyperlink>1 это относится и к христианам. С
той минуты, как вы предались Богу, ваш интерес к религии кончился.
Вам уже не до него. На наши лекции и дискуссии ходит очень много
народу, но это не доказывает, что стало много верующих. Каждое
истинное
обращение уменьшит нашу аудиторию.
К вышеупомянутому интересу относятся теперь с уважением, и я не
вижу, почему бы ему не расти. Вполне естественно для человека
пребывать в неуверенности. Однако только глупому не видно,
что это еще и легче всего. Истинное христианство и последовательный
атеизм предъявляют к нам требования. Когда же мы берем утешения веры
без ее тягот и свободу неверия без его философского и эмоционального
воздержания — это, может быть, и честно, но уж никак не трудно.
— Неужели вы не заметили, — говорил ректор, — что христианство
почитают в самых элитарных кругах? Интеллигенция идет к вере. Такие
люди, как Маритэн, class=Hyperlink>2 как… Но я не обрадовался.
Конечно, верующий интеллектуал типичен для нашего времени. Однако
было бы намного утешительней, если бы именно сейчас интеллектуалы
(кроме ученых) не потеряли наконец всякой связи с остальным
человечеством. Лучших поэтов и критиков читают, без особого
восторга, лучшие критики и поэты, и никто другой их не замечает.
Вполне интеллигентные люди, которых становится все больше, просто не
знают, чем заняты высоколобые, а те в свою очередь знать не хотят о
них. Поэтому обращения интеллектуалов мало на кого влияют. Более
того, бытует подозрение, что это — очередная снобистская мода, новый
способ шокировать мещан, вроде сюрреализма. Конечно, подозрение
такое жестоко, но и высоколобые наговорили о ближних немало
жестокого.
— А там, — продолжал ректор, — где еще не воцарилась вера, люди
снова обратились к нашему духовному наследству. Западные, я бы даже
сказал — христианские, ценности…
Мы вздрогнули. Я же при этом вспомнил войну, ангар из рифленого
железа, несколько коленопреклоненных летчиков и молодого капеллана,
провозглашающего: «Научи нас, Господи, любить все то, что Ты
защищаешь!» Он был совершенно искренен, и я верю, что «все то»
включало в себя не только «западные ценности». Но у него выходило,
что Бог — не вершина, не цель, а некое существо, у которого, на наше
счастье, высокие идеалы. За это мы Его и ценим.
Он, конечно, ведет нас — но к чему-то, к какой-то другой цели, вне
Его Самого. Насколько больше веры в словах Августина: «Ты создал нас
для Себя, и неспокойно сердце наше, пока не упокоится
в Тебе!». class=Hyperlink>3 Даже у менад веры больше.
— А то, чем пытались заменить религию, вконец дискредитировано, —
сообщил ректор. — Наука теперь — скорее пугало, чем идол. Утопия,
небо на земле…
Как раз вчера мне рассказывали, что на какие-то слова о смерти одна
молодая девушка ответила: «Ну, к тому времени, когда я состарюсь,
ученые что-нибудь придумают!» Вспомнил я и о том, как часто мои
неуниверситетские слушатели убеждены, что все плохое в человеке рано
или поздно (скорее, рано) исправит «образование». Потом я припомнил,
как кто-то написал мне, что меня надо высечь за веру в непорочное
зачатие. Когда меня познакомили с известным писателем, он отвел
взор, что-то пробормотал и поскорее скрылся. Какой-то американец
спрашивал меня, не летающая ли тарелка колесница Илии.
Я встречал теософов, английских иудаистов, пантеистов, буддистов.
Почему такие, как наш ректор, говорят о религии? Не лучше ли
говорить о религиях? Мир кишит
ими. Слава Богу, есть среди них и христианство. Я получаю письма от
святых, не подозревающих
о своей святости, и преклоняюсь всякий раз перед их верой, радостью,
смирением и даже юмором среди невыносимых страданий. Пишут мне и
недавно обратившиеся, прося простить их за то, что много лет назад
они, по их мнению, обидели меня в каком-то ученом споре.
Все это видел я сам, и все это — «Запад». Ректор этого не видел. Он
черпает сведения из книг, а там почти не пишут о тех проявлениях
святости, богохульства и безумия, среди которых мы живем. Более
того, он не знает, что у большинства людей просто нет в голове
измерения, которое для него само собой разумеется. Поясню это двумя
примерами. В какой-то статье я упомянул о
естественном праве, и старый полковник написал мне и спросил, нет ли
об этом праве «хорошей брошюрки».
Другой пример. Как-то во время войны мы дежурили
втроем на крыше — рабочий, ветеран первой мировой и я. Мы с бывшим
военным рассуждали о причинах войн и пришли к выводу, что эта —
не последняя. «Как же так! — всполошился рабочий, помолчал немного и
спросил: — А зачем мы тогда живем?» Впервые в жизни перед ним встал
философский вопрос. То, о чем мы размышляли всегда, только сейчас
стало для него проблемой. В нем открылось новое измерение.
Существует ли однородный «Запад»? Не думаю. Религии, словно комары,
жужжат вокруг нас.
Одна из них — серьезное поклонение полу, которое не надо путать с
бездумным поветрием фривольности. Какие-то зачатки религий возникают
в научной фантастике. Как всегда, есть и христиане. Разница только в
том, что теперь христианином не надо притворяться. К этому, в
сущности, и сводится так называемый упадок веры. А в остальном — так
ли уж отличается наше время от других времен и наш Запад — от других
частей света?
1) Изменив то, что следует изменить
2) Жаr Маритен (1882–1972) — католический богослов, томист. Уделял
большое внимание
вопросам этики.
3) Блаженный Августин (354–436) в католической традиции (святой
Августин) — христианский мыслитель. Слова: «Ты создал нас для Себя…»
— из его «Исповеди*.
4) Чистая душа (лат.)
К. С. Льюис
|
