Как помочь? Почему, когда мы проповедуем, все большее количество людей не желает нас слушать? Каким образом наш электронный век сказывается на проповеди? Может ли когнитивистика с ее самыми последними открытиями в области функционирования головного мозга помочь нам лучше доносить до людей Слово Божие?
Изучая работу головного мозга современные исследователи выяснили, что его правое и левое полушарие функционируют совершенно по-разному и обладают разными способностями. Критическое мышление, чтение и логические операции осуществляются за счет работы левого полушария, тогда как творческие способности, образная память, чувство и воображение представляют работу правого полушария.
Однако какое отношение все это имеет к утренней воскресной проповеди? Около пятисот лет назад изобретение печатного станка радикальным образом изменило мир. Изменились самые основы человеческой коммуникации, что не замедлило сказаться на самом характере мышления. Поймав человечество на крючок печатного слова, Гуттенберг способствовал тому, что значительная часть нашей мозговой деятельности стала осуществляться по принципу работы левого полушария с присущей ему линейной логикой. На протяжении пяти веков почти вся наша проповедь и наставление строились на этой основе. Сегодня это старое основание потрясается тяжелой поступью новой революции. Печатный станок перестал быть незаменимым средством, позволяющим собирать и передавать другим плоды человеческой мысли. Сегодня почти вся информация накапливается на микрофильмах или в памяти компьютера, а затем распространяется путем передачи на экран или с помощью фотоэлектронной распечатки. И если правы специалисты в области коммуникации, которые говорят, что единственным решающим фактором, определяющим характер нашей цивилизации, могут стать средства передачи информации, а также накопление ее основного объема, то в таком случае мир телекоммуникационных связей сулит нам такие же драматические перемены, какие в свое время принес подвижный шрифт Иоганна Гуттенберга.
Мы уже переступили порог новой эры - эры визуальной грамотности. Если мы не видим это, то просто потому, что не хотим это замечать. Ученики средней школы, закончившие ее в этом году, за все 12 лет учебы больше времени провели не в классе, а за телевизором. Прихожанин, у которого на посещение церкви уходит 50 часов в год /или 100, если он ходит туда и в воскресенье вечером/, каждый год за телевизором проводит около 2000 часов. Наш мир меняется, и он уже изменился.
Но как все это сказывается на нашей проповеди? С точки зрения когнитивистики, традиционные формы проповеди можно расценить как деятельность левого полушария головного мозга
/причем, это касается как тех, кто проповедует, так и тех, кто слушает/. Гомилетика в значительной степени опирается на анализ, логику и язык. Когда читается проповедь, то нередко внимание ей уделяется не столько образам и догадкам, сколько отвлеченным понятиям, не целостному взгляду, а какой-то последовательности, не чувствам, а фактам, не ориентации на какую-то связь, а установке на рациональное осмысление.
Однако революция в области коммуникации ведет людей в другую сторону. Сегодня визуальная связь изменяет наше сознание. Впервые за пять веков правое полушарие начинает настойчиво заявлять о себе, требуя, чтобы к нему почаще обращались, как в самой жизни, так и в учебе.
Наши слушатели больше не ловятся на печатное слово и логику. Вместо этого они предпочитают переживать действие
и испытывать чувство вовлеченности, которое дает им работа правого полушария. Первое, что им приходит на выручку - это телевизор. Телевизор дает им возможность как бы самому участвовать в происходящем. Зритель перестает быть простым наблюдателем и включается в действие. Микрофон позволяет уху стать вместилищем всех звуков вокруг. Камера дает возможность как бы принять участие в драке, в футбольном матче или каком-то развлечении. То, что прежде было далеким, существовало только в воображении или вообще казалось нереальным, благодаря алхимии телеэкрана в один миг становится живым, ярким и достоверным.
Подобно тому, как в век космонавтики человек, благодаря космическим полетам, стал преодолевать гораздо большие пространства, наш электронный век за счет компьютеров дает нам возможность увеличить наши мыслительные способности, за счет микрофона - возможности слуха и благодаря телекамере позволяет увидеть то, чего иначе мы бы не увидели. Вовлеченности в происходящее становится образом жизни, а сенсорное восприятие превращается в первостепенный метод обучения.
Если мы слишком привержены пятисотлетней проповеднической традиции, мы довольно скоро обнаружим, что между живым восприятием действительности, поисками, открытиями и творчеством, в котором наши слушатели имеют возможности попробовать свои силы на протяжении недели, и сравнительно скучными, банальными призывами воскресной проповеди пролегает непроходимая пропасть. Если мы не предпримем решительных шагов, чтобы радикально изменить манеру нашего проповедования, нам довольно скоро станет ясно, что для наших слушателей внутренняя жизнь постепенно становится чем-то далеким, духовная реальность кажется вымыслом, а то, что должно стать живой истиной Слова Божия, становится всего лишь легкой дымкой субъективного переживания. Многие молодые люди, не преуспевшие в духовном развитии и с головой погруженные в деловой мир нашего эмпирического общества, уже сейчас чувствуют, что сложившаяся традиция или обходит их, или относится к ним свысока, поскольку наша проповедь не столько подводит к открытию, сколько просто основывается на дедуктивном повелении, и поскольку, стремясь сосредоточить внимание слушателей на нашем призыве, мы не стремимся к тому, чтобы объяснить его и позволить пережить самому.
Почему люди не хотят слушать? Как нам увлечь их? Что должна говорить Библия? Каким образом Иисусу и другим великим библейским проповедникам удавалось завладеть вниманием своих слушателей? Нет ли в их опыте, сложившемся еще до Гуттенберга, того ключа, который позволил бы нам понять, как надо проповедовать сейчас, когда эпоха печатного станка миновала, а также в будущем?
Когда проповедовали Иисус, пророки и апостолы, они особое внимание обращали на индуктивную манеру проповеди. Однако разве кто-нибудь вспоминает об этом? Хоть кто-то подумал об Иисусе как проповеднике? Почему наши тексты по гомилетике обходят его пример стороной? Кто-нибудь помнит о том, что простые люди с радостью слушали Иисуса, когда он проповедовал индуктивно, стремясь войти в ту ситуацию, в которой они находились?
Разве кто-нибудь следует примеру Иисуса, включая в свою проповедь какую-нибудь притчу, рассказ или сравнение? Кто знает, что на Нагорную проповедь уходит 18 минут и что в ней множество примеров, наглядных образов, сравнений, различных приемов, которые захватывают внимание и среди которых можно назвать загадки, обыгрывание физической привлекательности или обращение к повседневному опыту?
Может ли Иисус что-то дать нам в смысле построения проповеди? Могут ли другие талантливые проповедники прошлого дать нам какой-нибудь простой пример, который помог бы нам в нашем деле? Являются ли наши слушатели чем-то случайным по отношению к проповеди или их можно сделать ее соучастниками?
Может ли она привлечь их внимание и заставить включиться в происходящее? Могут ли наши проповеди задействовать оба полушария человеческого мозга?
Вопросов много, но ответы не оставляют в покое.
Давайте посмотрим на проповедование с новой точки зрения. Иисус и последующие за ним талантливые проповедники учат нас простому подходу, и мы легко раскроем их секреты, если как следует изучим их проповеди. Они обещают дать нам лекарство, которое пойдет на помощь этим немощным и поверхностным проповедям, столь обычным сегодня. Кроме того, они познакомят нас с различными способами, используя которые мы сможем привлечь внимание наших слушателей.
Эта книга - не философское, метафизическое или гносеологическое исследование. В ней мы изучаем жизнь. Исследуем опыт. Изучаем Слово Божие. И, кроме того, исследуем логику здравого смысла и поиска.
Какова цель? Быть проще, - проще, но не глупее. В этой книге мы пытаемся быть максимально простыми, так же простыми, как прост здравый смысл. Такими же привычными, как привычен повседневный опыт. Столь простыми, чтобы люди услышали нас. И даже прислушались. И увлеклись.
ГЛАВА 1
Когда Сэм Смит, выруливая на своем форде, который служит ему уже добрых три года, подъезжает к автомобильной стоянке у церкви, он видит, что она заполнена новыми шевроле, бьюиками и тойотами. Он вспоминает, что завтра, уплатив тридцать шестой по сч¨ту взнос, он получит этот автомобиль, как раз в то время, когда приспела пора купить другой - поменьше. По дороге в церковь его жена Сюзанна без устали говорила, что ей надо больше денег: на четырехлетнюю Сюзетту, на покупку бакалейных товаров, цены на которые, как известно, на месте не стоят, на то, чтобы к весне обновить гардероб и спокойно появиться на конференции в Нью-Йорке, куда ее приглашает хозяин. Нужны новые наряды, и поэтому надо копить побольше денег и побольше работать, чтобы их зарабатывать, чтобы купить что-нибудь из одежды, и чтобы что-нибудь купить, надо ... Слушая все это, Сэм едва находит в себе силы, чтобы ехидно не пошутить насч¨т издержек женской эмансипации.
Он задумчиво смотрит, как Сюзанна вместе с маленькой группой других девушек направляется в класс, организованный для деловых молодых женщин. Он припоминает, что согласно определению из Reader Digest, совместимость - это когда у обоих супругов голова болит в одно и то же время. Он с гордостью смотрит, как его шестнадцатилетний Стив в компании подростков живо обсуждает игру, которую они смотрели в прошлую пятницу вечером. Он хочет, чтобы старший сын поступил в колледж: ведь в таком случае у него в этой жизни будет шанс получше. Быть может, для того, чтобы как-то покрыть постоянно растущую плату за обучение в университете, можно будет хоть что-то поиметь через страховку, однако похоже, что сейчас Стив не столько думает о колледже, сколько о подержанном автомобиле.
Его четырнадцатилетняя Салли, смущаясь, проходит мимо небольшой группы школьников и за минуту до начала воскресной школы растворяется в компании своих подруг. Во время рождественских каникул ей надо походить к стоматологу и привести в порядок свои зубы.
Быть может надо с кем-то поговорить обо все этом, - думает Сэм. - Он бы, конечно, так и сделал, если бы хоть кто-то проявил желание послушать и понять. Хозяин грозит увольнением, если компания не заработает еще один миллион в год. Распродажа уменьшается, и управляющие буквально сбились с ног, охотясь за новыми клиентами. Глядя на все это, Сэм чувствует, что намеченный им пятилетний план, который должен привести его к благосостоянию, на самом деле не очень-то реален. Несколько минут спустя он уже в воскресном классе для мужчин и, усевшись в углу, пытается настроиться на то, что происходит, и прекратить свой внутренний монолог. Почти прекратить. Он опять начинает перебирать варианты, которые позволили бы ему найти деньги, необходимые для его семьи. Он мог бы занять в страховой кассе, однако в таком случае ею уже не воспользуешься, чтобы оплатить обучение Стива в колледже. Можно, правда, продать автоприцеп, но другого такого уже не достанешь. Он начинает думать, что, в конце концов, можно что-нибудь перезаложить, и тут замечает, что сидит на уроке воскресной школы.
Его охватывает острое чувство вины за то, что он не слушает учителя, однако тут же он вспоминает, что вообще не хотел идти в церковь. Настояла Сюзанна. Она должна быть счастлива, что я пришел,-говорит он себе. Ощущение вины проходит, и его мысли опять начинают плавать.
Наконец раздается звонок: урок окончен. Сэм выходит из класса, проходит через коридор и входит в притвор, где договорился встретиться с Сюзанной. Войдя в храм, они садятся на свое обычное место, в середине помещения на правой стороне. Сэм слышит слова знакомого песнопения и на какое-то время забывает о пронзительном шуме рынка. Мягкая мелодия успокаивает и как-то странно отличается от этого трескучего радио, которое он слушает всю неделю. Сэм не спеша впитывает тонкое, священное дуновение; на смену прежних воспоминаний приходит ощущение одиночества, неторопливого раздумья и благоговения.
Однако Сэм человек светский, и, решив в воскресенье отправиться на остров под названием церковь, он захватил весь культурный багаж, долгими буднями накопленный на материке, который называется жизнь. Этот остров кажется ему необитаемым, и он не хочет высаживаться. Сомнение, противоборство, ужас, - все это постепенно возвращается к нему. И вот он снова мучительно решает, где добыть денег для семьи и как преуспеть в карьере.
Пастор начинает читать отрывок из Писания, и, взяв в руки распечатку, Сэм ищет наименование проповеди:Вся истина для всего современного мира, - акцент на особое миссионерское служение, согласно порядку совершаемой службы.
Пастор читает, а Сэм опять начинает решать свои вопросы. За последние десять лет он слышал так много проповедей, что, пожалуй, и сам мог составить определенный план. Сегодня он решает наметить семь пунктов. Странствование по семи дорогам, - такое название дает он своей теме и едва сдерживает улыбку. На первом месте деньги. Затем автомобиль. Одежда. Проблема совместимости. Карьера. Колледж. Нынешний кризис. Решив еще раз проехать по этим семи дорогам, Сэм не успевает сделать это. Пастор начинает проповедь для детей.
Когда я был маленьким, - начинает пастор, и Сэм наклоняется вперед, чтобы получше рассмотреть сидящих впереди детей и послушать, что им скажет пастор. Затем начинается обычная проповедь, и Сэм видит, как люди начинают беспокойно двигаться на своих местах. Они пытаются усесться поудобнее, чтобы опять начать думать о своем или вовсе ни о чем. Сэм делает слабую попытку как-то по-иному взглянуть на намеченную им схему и затем пускает мысли на самотек. Лишь иногда в своих воспоминаниях и мечтах он возвращается к тому что происходит в храме. Он совершенно забывает о пасторе, и его мысли плывут на материк жизнь. Он раздумывает, каким в понедельник утром станет его возвращение в этот безумный мир. Что я скажу хозяину? Что я решил? Может, не стоит скандалить? Слегка наклонившись в его сторону, Сюзанна прижимается к его руке. Воспоминания опять овладевают им. А ведь это была хорошая жизнь. Конечно, было всякое, но обычно мы довольно хорошо ладили. Были просто чудесные минуты, а потом родились дети. Конечно, кое-что пошло не так быстро, как хотелось бы, но все-таки жизнь - штука хорошая. Конечно, надо бы побольше денег. Как ни крути, деньги - это первое в моем плане.
За пятнадцать минут до конца проповеди Сэм начинает прикидывать, как бы ему выйти. Интересно, а что сегодня на обед, думает он. Сюзанна, вроде бы говорила о курице? А, может быть, рис по-испански? О, чуть не забыл, ведь сегодня в 12.30 игра по телевизору.
Поглядывая на выход, Сэм прикидывает, как бы ему улизнуть, когда начнут петь последний гимн. Звучит последняя нота, раздается аминь, и Сэм трогает с места. К несчастью, кратчайший путь пролегает неподалеку от пастора, у задней двери. Иногда удается улизнуть незаметно, но сегодня, увидев его, пастор Джонс кивает головой. Ну вот и попался,- думает Сэм. - Что бы такое сказать? Вы прекрасно говорили,- роняет он, в то время как в уме копошатся какие-то другие, более честные слова. Пастор протягивает ему руку, и он неуклюже ее пожимает. Протиснувшись сквозь толпу, он выходит на стоянку, садится в машину, включает радио и начинает слушать полуденные новости - голос из реального мира. Через некоторое время все выходят из машины. Наверное, курица уже готова,- говорит Сюзанна, и все направляются домой.
В этой воскресной утренней драме Сэм и его товарищи - не единственные раздосадованные актеры, хотя они, конечно, никогда не догадались бы, как скверно чувствовал себя пастор Джонс. Вот как протекало для него то утро. Как овец ведя собравшихся по каменистым тропам заранее расписанного богослужения, пастор Джонс все больше и больше впадал в уныние. Песнопения объединяют почти всех. Все слушают, что он скажет, но, начав читать Писание вслух, он чувствует какую-то перемену. Между нами как будто бы какая-то невидимая стена. Почему они не слушают? Быть может, я читаю слишком громко? Или слишком медленно? А может быть, слишком быстро? Закончив читать, он садится.
Начинается сбор пожертвований, и он опять обдумывает, как ему быть. Быть может, когда я начну читать проповедь для детей, позвонить в колокольчик? Похоже, что иногда это заставляет их встрепенуться. Что с ними? Быть может, мои проповеди слишком сильны для них? Но ведь им надо учиться слушать?
Сбор пожертвований завершается, поется славословие, и затем пастор Джонс рассказывает детям случай из своего детства: простую историю, благодаря которой он понял, как опасно лгать и как важно быть честным. Он завершает свой рассказ словами о том, как важна истина для Бога, и затем отправляет малышей к боковой двери, где их ждут руководители детской церковной программы.
Наступает время проповеди. Вернувшись на кафедру, он поправляет галстук, откашливается и ждет наступления тишины. Открыв Библию, он читает:Наконец, братия мои, что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте /Флп.4:8/. Почему они уставились куда-то мимо? Ведь я их пастор; они должны внимательно меня слушать. Так почему же они не слушают?
Глубоко вздохнув, он начинает отрепетированным голосом:
Да, дорогие мои друзья, истина - любезна, она достославна. Она заслуживает того, чтобы мы поразмыслили над ней, и давайте подумаем над этим. Он говорит, что такое истина, он возвещает ее. Он ее защищает. Его правильные, хорошо подобранные слова возносятся к потолку и, долетая до вестибюля, мягко отскакивают от противоположной стены.
Интересно, - думает он, - слушает кто-нибудь или нет? Кто-то согласно кивает, однако он знает, что это почти ничего не значит, потому что спустя какое-то время эти монотонные кивки замедляются, и затем, словно встрепенувшись, люди опять начинают кивать. Это обескураживает его еще сильнее. Где-то в середине проповеди, когда он приводит пояснительный пример, все поднимают головы и устремляют на него глаза, однако воодушевление, которое он испытывает, тут же проходит, потому что он видит , что за его словами следят уже не так внимательно и народ начинает суетливо ¨рзать на стульях. Когда проповедь подходит к концу, его воодушевления хватает только на то, чтобы более- менее выразительно произнести последние слова, которые, как он надеется, заставят собравшихся с пониманием отнестись к тем огромным задачам, которые предусмотрены церковной миссионерской программой. Что толку?- спрашивает он себя. Когда он начинает свой последний пример, человек шесть-семь украдкой поглядывают на часы. Какое им дело до голода, который царит в третьем мире и нуждах медицины? Интерес к этим глобальным проблемам исчезает за пять минут до полудня.
Наконец, он приглашает всех встать для последнего благословения. Он чувствует искусительное желание честно помолиться о том, чтобы как-то уменьшить свое отчаяние, или даже зачитать псалом, в котором призывается проклятие. Однако, поборов в себе это искушение и не дав волю своим чувствам, он нараспев произносит привычную формулу. Теперь свое благословение поет хор, а он отходит в боковой предел. Едва смолкают последние звуки, все в храме оживает. Глядя на эту внезапную перемену, пастор ловит себя на тихой, циничной мысли. Интересно, - думает он, - будет ли когда-нибудь на мою проповедь такая же реакция, которая возникает всякий раз, когда я произношу благословение?
Предел, в котором он стоит, заполняется людьми, все толпятся вокруг него, и он пытается отогнать от себя разочарование и сомнения. Криво улыбаясь, он пожимает тянувшиеся со всех сторон руки и терпеливо слушает то, что ему говорят. Рад вас видеть. Прекрасная проповедь, пастор. Счастливой вам недели. Вы прекрасно говорили сегодня. Меня всегда радует, когда в начале служения вы немного говорите с детьми. Всегда кажется, что в этих безобидных замечаниях что-то недосказано и что они не так уж искренни, однако хорошо, что в это воскресение пастор Джонс не слышит хвастливого:Я по телевизору видел эту хорошую проповедь.
Когда Сэм и все остальные, кто сегодня был в церкви доканчивают свою курицу и, усевшись перед телеэкраном, готовятся смотреть футбол, пастор, пообедав, задумчиво расхаживает по кабинету. Чувство разочарования вновь возвращается к нему, и он опять проигрывает все это утреннее представление.
Но что же им, в конце концов, надо? Я проповедую им Слово Божие. Почти по каждому поводу я цитирую им Писание. Почему они не отвечают? Не могу понять. Не могу понять, Господи, - говорит он, обращаясь к небу.- Ведь Ты же, Господи, сказал, что Твое Слово не возвратится без ответа. Но похоже, что каждое воскресение происходит именно так. Где же ответ? В конце концов, нельзя сказать, что я не проявляю никакой заботы и не пытаюсь что-то сделать, - говорит он самому себе. Он вспоминает, что последние пять лет он тратил свой отпуск на то, чтобы побывать в самых живых церквях в надежде узнать у преуспевающих проповедниках какие-нибудь секреты. Он посещает все конференции священнослужителей, какие только может, и на тему проповедования у него накопилось столько книг и статей, что из них можно составить небольшую библиотеку. Всю энергию своей юности и силу воображения пастор Джонс направил на то, чтобы, по-настоящему благовествуя, изменить мир или, по крайней мере, какую-нибудь его часть. Желание служить в нем никогда не угасало, но каждое воскресное утро это высокое стремление обращается какой-то заурядностью. Похоже, что люди всегда остаются одними и теми же. Его проповеди не так уж много для них значат. Интересно, есть ли какой-нибудь смысл в его служении вообще?
Быть может все хорошие проповедники от рождения наделены даром слова? Быть может, от рождения на них почила х