|
Что есть истина?
Ольга Грузинова
Что есть Истина?» — вопрошал некогда прокуратор
Понтий Пилат у Истины, вопрошал заранее отвергая и отрекаясь ее. Он
не имел желания казнить Христа, «сего праведника», Иисус был для
него лишь человеком, потому и вопрос его был естественен.
Сущность человеческая неизменна поныне, и точно так же, как две
тысячи лет назад перед Пилатом, возникает этот вопрос перед
сегодняшним, напичканным учениями и верованиями, человеком. «Что
есть Истина?» — так же естественно и недоуменно звучит вопрос. И нет
разрыва
во времени; прокуратор иудейский и сегодняшний интеллектуал
одинаково констатируют: «Се человек», не признавая в Нем Сына
Божьего, Бога, не признавая свершенного Им Спасения.
И как ранее виделся Он израильскому народу всего И
вот Христос смертью Своей упраздняет Закон. И утверждает нечто новое
— мир любви и свободы, мир благодати, равно объемлющей каждого:
«Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас;
возьмите иго
Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и
найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф.
11:28-30).
Иго благо и бремя легко! Но скажешь ли это, выслушав Нагорную
проповедь? Совершенно очевидно, что для исполнения ее нужно
огромное, невообразимо огромное нравственное усилие. Возможно ли
сказать об этом «благо» и «легко»? Увы... Но в том-то и дело, что
слова эти только проповедь и мораль, если нет главного, нет Веры.
Ведь начало всего — «Придите...», т.е. не вы, будете силой своей
нравственности делать это, но «Бог, живущий в вас». Цель и основа
всего — «уверуйте»...
Своим искуплением Христос освободил верующих из-под закона,
освободил от морали, которой мы были рабами. Освобожденные от
рабства закона мы получили сыновство. На Своей Крови воздвиг Он
Новый Завет, а если он и кажется законом. то это закон Христов,
исполнить который возможно лишь силой Духа Святого, когда не ты
делаешь, а Бог в тебе. И потому это уже не мораль.
«Но я не иначе узнал грех, как посредством закона, ибо я не понимал
бы и пожелания, если бы закон не говорил «не пожелай», — это апостол
Павел, борющийся с собой и законом... Уж таков человек, такова его
природа, изначально свободная и потому противостающая всякому
«надо», всякому «не» — «не пожелай», «не делай». Но тот же апостол
Павел, освобожденный от власти закона, впоследствии говорит так:
«Закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и
смерти» (Рим. 8:2)
Вот оно, долгожданное, когда и мы, подобно апостолу, восклицаем:
Иисус Христос — конец
религии, конец закона, лишь пророком, так и ныне — «мудрецом»,
«инопланетянином», «великим», биографию которого хорошо бы издать в
серии «ЖЗЛ» (да, да! такие поползновения, хотя и в мыслях, были!)
«Я есмь Путь, Истина и Жизнь. Никто не приходит к Отцу иначе, как
чрез Меня» (Ин. 14:6).
Останавливались ли вы на этих словах из Евангелия? Как-то проплывают
они мимо, не впитываются сознанием, как-то спотыкается слух на
заповедях «Не укради», «Не убий», «Не лжесвидетельствуй» — на
заповедях, не ласкающих слух, ибо кажутся моралью. А так как
заповеди эти — ответ на вопрос «как жить?» — и поставлены в основу
учения Иисуса Христа, то это и есть мораль, Им принесенная, это и
есть суть христианства? Нет, нет и нет! Христианство вообще не
мораль, там просто не существует этого понятия, ибо все «на любви
Божией», а в морали обязательность, осуществление норм и правил по
отношению друг ко другу, перечень наставлений, скрепленных чем? — да
ничем, кодексом ложной буквы.
Да, мораль и нравственность человеческая вытекли из Христовых
заповедей, но дело в том, что
пришедши в мир без Столпа, отвергшись Истины, она стала только
моралью, преодолением себя собственной волей, диктующей «надо». И
совершенно естественно и нормально, что человек противится,
противится его «я», ибо познанная с рождения свобода «хочу»
попирается
бездыханным «надо». Да, оно бездыханно, ведь то, чем жива была
проповедь Христа, самим Христом, Любовью, — попрано, отвергнуто. И
тщетны наши нравственные усилия, и мир, строящийся на них, шаток как
дом, выстроенный на песке. И окажись человек нравственный,
интеллигентный, праведный (своей праведностью, не во Христе) в
экстремальных условиях,
в каких-нибудь лагерях, тюрьмах, войнах, эпидемиях и т.п., что будет
с ним? Рухнет. Человек в
нем рухнет... И ничего удивительного: «Я вправе убивать, когда
убивают меня, моих детей».
Или случаи, когда в блокадном Ленинграде люди ели
друг друга, когда в сталинских и нацистских лагерях после
перенесенной ужасной боли, людьми повелевали, как хотели, и они
совершали
самые низкие в своем понимании поступки. Человек рухнул, вся
нравственность и воспитанность, вся мораль и этика ломаются,
ломаются при первом же дуновении Зла. Нравственное усилие возможно
только при тихой погоде, когда знаешь, что убивать и красть
нехорошо, и при этом есть выбор, и можешь не красть, и не убивать. А
если выбора нет?
Суть христианства, суть верующего во Христе не в морали, не в
нравственном усилии — в любви и свободе. «Все могу в укрепляющем
меня Иисусе Христе», как говорил апостол Павел. Верующий живет не по
предписанному «надо», а по благодатному «для Господа», и принимает
ту же боль и терзание не как боль и терзание, не как надругательство
над личностью, над «я» человеческим, а как испытание, как посланное
«во благо».
В таком случае не над чем надругаться, в нем Бог,
надругайтесь-ка над Богом!.. Что возможно сделать со Стефаном,
исполненным Духа Божьего, видящем «небеса отверстые и Сына
Человеческого, стоящего одесную Бога»? Можно побить каменьями,
лишить жизни, но сломить — нет, «лицо Стефана светилось как лицо
Ангела».
Человек, ищущий Истину в морали христианской, но не ищущий самого
Христа, обречен на неудачу, на бес плодные поиски. Ибо то, что
полагают за Истину, всего лишь справедливость. честность,
порядочность, но не более. И все это — ничто пред Господом, «ибо
праведность наша —как запачканные одежды» (Ис. 64:6) и «человек
оправдывается не делами закона» (Гал. 2:16).
А вся мораль наша ничто иное, как закон. Закон, данный человеку еще
через Моисея. Это как
раз та самая справедливость, которую жаждет злобное человеческое
сердце — «око за око, зуб за зуб».
Какая неисчерпаема глубина Евангелия, неисчерпаема милость Божия,
которой напоены обетования Его, напоены благодатью и свободой.
Именно свобода — душа христианства, суть его, как говорил . Бердяев,
«свобода, ограниченная только любовью.» Но. тем не менее, человек
склонен видеть в христианстве не свободу, а как раз наоборот —
рабство, унижение, сломленность.
Человек, видящий и принимающий христианство как мораль, некую этику,
но не видящий при этом Христа, ничего иного и не может сказать —
«религия рабства, религия «униженных и оскорбленных». И в склоненных
на колени молящихся ему видятся рабы, убогие и калеки, но никак не
дети Божьи, взывающие к Отцу. Ибо в ушах не голос Христов: «И
познаете Истину, и Истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32), а
голос Ницше: «Человек есть нечто, что должно превзойти», голос
Заратустры, зовущего дыхнуть «горнего воздуха». О как упоителен этот
зов, как силен и яростен, как понятен жаждой победы! И красив. Как
красив любой борец, любой, стремящийся к победе.
Но как жалок он, гениальный Ницше, бедный самозванец,
провозглашающий: «Бог умер».
Жалок его голос «сверхчеловека», его обвинения Христу... «Превзойти
в себе человека»? Но как? Где путь к этому и где он сам, яростный
заклинатель духа, превосходящий в себе человека? Где он, шагнувший
через себя в безумие? И лишь Распятый — тот же, не поруганный и не
погребенный афоризмами, тем же самым голосом повторяет: «Я есмь
Путь, Истина и Жизнь». И как ответ богоборцу, отказывающему
христианству в жизни и здравии, ответ на его «христианин был один —
сам Христос» — апостол Павел, дерзнувший возвестить: «Уже не я живу,
но живет во мне Христос».
Павел превзошел в себе то нечто, называемое человеком.
Вспоминается мысль Достоевского о том, что душа человека — поле
битвы, где борются Бог и дьявол. Так вот, в уверовавшем победа
предопределена, и Павел пример того, в ком победил Бог.
Примечательно и то, что говорит это бывший гонитель и хулитель,
законник Савл (в переводе — большой, а последующее имя Павел —
малый).
Сломить «я» в себе не значит сломаться, пасть на колени и попросить
у Бога прощения. Покаяться пред Ним не значит унизиться. Ведь «я»
ломается не насилием извне, а своей доброй волей, согласием
изнемогшего и томящегося духа, и на колени пал сам, пал пред Богом,
вряд ли что зная в те минуты, кроме зова «Придите...» Да, наверное,
пал рабом, хоть и сам... Но поднял с колен Он, Бог. Тот. кто падал и
поднимался потом, знает как это нелегко, как, вставши, чувствуешь
себя побежденным, падение не стерто, живет в памяти. Упавших пред
Богом поднимает Бог. И вставши, они не рабы, но дети Божьи,
взывающие «Авва Отче!» И слышащие: «Я уже не называю вас рабами, ибо
раб не знает что делает господин его, но Я назвал вас друзьями,
потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего» (Ин. 15:15).
Да, не рабы уже, но друзья и братья, сродненные Кровию святой, не
слуги, но господствующие, потому что и Он — Царь царей, Господь
господствующих. Но господствующие и царствующие не по человеческому
разумению, — вне его, свободные от него; господствующие не по
гордости и самолюбию, не по похоти плоти, а над нею, царствующие уже
разумением Божиим, тем, которое преодолевает и гордость, и
тщеславие, и эгоизм, царствующие над человеком, в себе будучи выше
его. И это наше приближение к Нему, к Высшему, наше увеличение пред
Ним — по мере умаления себя, разрушения «я», победы над собой. И
тогда в пути нашептывается: «Уже не я живу, но живет во мне
Христос». Как, некогда Савлы, мы умаляемся.. — увеличиваемся до
Павлов.
В чем же рабство «коленопреклоненных калек?» В том ли, что, исполняя
«не убий», «не укради» делают не по предписанию закона, не по
насилию, а по желанию, по любви Божией?... В том ли,
что отвергшись доказательств и гарантий, отрекшись принуждения,
дерзнули просто поверить? из любви к Нему? «Человек поверивший есть
человек свободно дерзнувший, преодолевший соблазн гарантирующих
доказательство» — Николай Бердяев. И еще, опять же Бердяев: «Знание
— принудительно, вера — свободна.
Доказательство, которым так гордится знание, всегда
есть насилие, принуждение. То, что мне доказано, то уже неотвратимо
для меня». Увы, как точно, как исчерпаемо для ответа требующим
залога — «докажите что Он есть, что Он услышит, поможет, и тогда
поверю». Знанию верить не надо, знание требует лишь принятия, не
больше... Когда, вложив пальцы в раны, ничего не остается как только
воскликнуть: «Господь мой и Бог!», тогда,
удостоверив Фому, Иисус говорит: «Ты поверил, потому что увидел
Меня: блаженны не видевшие и уверовавшие» (Ин. 20:29).
Но свобода и не в том только, что дается поверить в невидимое,
возможность познать милость и благословение Господне, свобода в
самой сути христианства. Но она познается теми, кто ступил уже,
именно уверовав, он начинает постигать ее. Как говорил Блаженный
Августин: «Люби Бога и живи как тебе нравится». Вот отсюда-то и
выходит наша свобода, из этого «люби». Любовь к Богу подчиняет нас
Богу (как и всякая любовь), но она же и освобождает. Поэтому
одновременно — «Какое рабство!», и тут же — «Какая свобода!» Да,
просто жизнь, основанная на любви. Просто принятое нами «Если любите
Меня, соблюдите заповеди Мои» (Ин. 14:15).
К несчастью, христианство принято называть и считать религией, т.е.
подразумевать под этим одну из форм общественного сознания. Это как
бы нечто сверхъестественное, объединившее собой
кучку приверженцев. И, к сожалению, даже словари русского языка
толкуют понятие верующего и религиозного, как одно и то же, тогда
как равность здесь просто невозможна.
Увы, вера — не сознание, несущее в себе мертвый культ и обрядность;
верующие —
не «общность, объединенная некой идеей»! Идея сама по себе мертва,
идея является плодом ума человеческого, и плодом мертворожденным.
Да, сенсимонисты, утописты, социалисты, коммунисты и т.д. — это
последователи идеи, и как бы высока и велика, как бы красива и
могущественна она не была, как бы долго не жила, она обречена. Вера
же нечто иное, недоступное уму, противящееся пониманию и смыслу
идеи. Вера — жизнь, если это вера в Бога.
По слову апостола — «осуществление ожидаемого и
уверенность в невидимом». Вера не может быть фанатичной, фанатична
может быть религия — ибо мертва — или какая иная вера в идею. И,
пожалуй, любой искренний настоящий приверженец идеи — фанатик, любой
страстно преданный делу, увлечению — фанатик. Разумеется, можно
назвать фанатичным и религиозного человека, но никак не человека
верующего; вера — состояние души, ее жизнь, дыхание. Для
непосвященного, непознавшего, это бездыханно и фанатично, для
«вкусившего благодати» —живо, как жив и ведом Бог.
И если верующий в идею закрепощается ею (аскетизм, самоотречение,
жертвенность во имя чего-то), становится ее рабом, то верующий в
Бога, в Истину — напротив, освобождается ото всего. От всего кроме
любви. И потому эта свобода не сродни той, что превратила ангела
света, Люцифера, в богопротивника, сатану, свобода не произвола, и
не только освобождение «от»; а свобода, дарованная Богом, это —
свобода «для» и «во Имя». Именно потому, что она выше гордости, она
побеждает гордость, и эта свобода из Любви никогда не приведет туда,
откуда родом сатана. Она же преткнется о православную обрядовость
или исступленное моление харизматов, если за всем этим — Бог,
«вчера, и сегодня, и вовеки Тот же».
И ни одно течение трех дорог христианства (католичество,
православие, протестантство) не спасет
и не выведет к Богу, только Бог и выведет. Бог освободил нас от
законнических устоев, созданных нами же самими, но Бог не освободил
нас от своего дара любви и терпимости, от своего благодатного
закона, вложенного в сердца наши. И потому, любя Бога, мы не можем
не любить детей Его, подобных нам человеков, тех, «кого Он предузнал
и предопределил», сделал братьями
и сестрами, соединив Кровию Спасителя, Кровию Христа.
Потому, должно быть, так естественно для нас соединение в молитве, в
обращении к Богу, и естественна наша церковная общность.
Но это не общность объединенных Идеей, это общность детей одного
Отца, питаемых из одного источника, источника Любви.
Церковь отнюдь не храм и собор, не мечеть, кирха или синагога,
церковь — собрание людей
(с греческого — «экклезия»: эк — из, калео — вызвать, т.е. собрание
призванных Господом).
Помните, «Там, где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреди
них»? Ни названием и принадлежностью к тем или иным мы спасаемся, но
— верою. «Одно тело и один дух, как вы и призваны к одной надежде
вашего звания; Один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и
Отец всех, Который над всеми, и чрез всех, и во всех нас». (Послание
к Еф. 4:4-6). И потому, в которых «двое или трое» наше место — не
столь важно, но важно, чтобы во Имя Божье и в Духе Божьем, т.е. в
чистоте и святости, т.е. исполняя заповеди Его, т.е. живя по Слову
Его,
по Евангелию Благодати.
|
